Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

АЛЕКСАНДР ГЕНИС Хлеб и зрелище. О кулинарной прозе Вильяма Похлебкина

Оригинал взят у zotych7 в АЛЕКСАНДР ГЕНИС Хлеб и зрелище. О кулинарной прозе Вильяма Похлебкина

"Сочинения русского кулинарного писателя Вильяма Васильевича Похлебкина - феномен отечественной литературы, не говоря уже о гастрономии. Достаточно сказать, что одна похлебкинская книга о кухнях народов СССР, пережившая, кстати сказать, сам СССР, сделала для возрождения национального самосознания больше, чем "Наш современник", а для дружбы народов - больше, чем "Дружба народов". В этой статье мне хотелось бы не только обсудить книги Похлебкина, но и рассмотреть его труды в более широком контексте двух не слишком привычных в России традиций - кулинарной литературы и кулинарной отрасли современной гуманитарной науки. Начать, однако, я хочу с другого - с признания.

Пишущий человек часто выглядит умнее, чем он есть, ибо тексту легко удается выглядеть лучше автора; начитанней уж во всяком случае. Писать в определенном смысле проще, чем читать. Однако нет свидетеля честнее книжной полки. Библиотека - как непрошеная исповедь: она знает все о страстях своего владельца. Потертость корешка - верный знак не только любви, но и постоянства: мимолетное чувство не оставляет следов на переплете. Только когда книгу читают даже не годами, а с детства, она приобретает благородную обветшалость, которая придает дорогим нам предметам обаяние, "печальное очарование вещей". Оглядывая свои полки в поисках самых "печальных" книг, я сразу натыкаюсь взглядом на засаленного "Пиквика", на несколько растрепанных томов Гоголя и Достоевского, на "Швейка", Конан Дойла, "Трех мушкетеров" и еще - на неопрятную серо-бурую пачку, засунутую в угол, чтобы не вываливалась. Это - полдюжины книг Похлебкина: "Национальные кухни наших народов". "Кулинарный справочник", "Тайны хорошей кухни" и все остальные. Зачитаны они настолько, что кое-какие мне пришлось купить заново. Я думаю, меня поймут читатели и почитатели Похлебкина. Все они, как члены одного клуба, образуют всемирное тайное общество. "Тайное" - потому что сами о нем не знают, пока не встретят себе подобного. Зато потом - не разлей вода: родство душ.

Любимые книги живут по законам мифа: они требуют не только умственного досуга, но и физического действия. Поэтому поклонники Достоевского бредут петербургским маршрутом Раскольникова, любители Булгакова гуляют у Патриарших прудов, знатоки Конан Дойла рыщут по девонширским болотам. Даже в этом ряду сочинения Похлебкина выделяются тем, что не приглашают читателя следовать за своими героями, а требуют этого от нас. Поваренная книга претворяет слово в дело - и тело. Честно скажу, что настоящие, старинные, так называемые богатые щи, варить которые научила меня книга Вильяма Васильевича, принесли мне радости не меньше, чем Моцарт.

Я читаю Похлебкина более четверти века. Но только несколько лет назад мне довелось с ним познакомиться - и то заочно. Слишком велико расстояние между Нью-Йорком и его подмосковным Подольском. К тому же Вильям Васильевич, несмотря на миллионные тиражи своих книг, живет скудно. У него даже телефона нет. Этому обстоятельству я обязан нашей перепиской. Его письма - неспешные, подробные, внимательные, учтивые - отличает та же добротная литературная манера, которая подкупает в его кулинарной литературе.

Последнее слово, пожалуй, требует пояснений. Дело в том, что я привык считать книги Похлебкина с приятно сухими, по-акмеистски неброскими названиями - "Чай", "Все о пряностях", "Приправы" - не только образцовыми кулинарными пособиями, но и отменной прозой. Как раз в этом не все отдают себе отчет. Обидно, несправедливо, но виноваты тут не автор и не его читатели, а отечественная словесность, не приспособленная для такого жанра, как кулинарная эссеистика. Вот что об этом пишет сам Похлебкин: "У русской классики была своя вечная тема "путей развития России", и здесь она достигла значительных идейно-художественных высот. Однако именно гражданственность нашей классики объясняет почти полное отсутствие в русской литературе XIX века кулинарного жанра, широко распространенного в литературах Западной Европы, где в области кулинарной художественной литературы были свои классики: имена Брийа-Саварена, автора "Физиологии вкуса", и Гримо де ля Рейнера, написавшего "Альманах гурманов", произносятся и почитаются до сих пор не только во Франции, но и во всей Западной Европе с не меньшим пиететом, чем имена Расина и Мольера".

Поскольку в России не было традиции той "кулинарной художественной литературы", о которой говорит Похлебкин, то к гастрономической теме привыкли относиться со снисходительной иронией. И зря. "Здоровый человек с благородным складом ума, - сказал Теккерей, - наслаждается описанием хорошего обеда не меньше, чем самой трапезой". В этой связи вспоминается умершая несколько лет назад в преклонном возрасте писательница Фишер. В свое время строгий и суровый критик - великий англо-американский поэт Оден - назвал ее лучшим прозаиком Соединенных Штатов. Эта оценка окончательно упрочила литературную славу автора, чьи произведения, казалось бы, имели лишь очень косвенное отношение к литературе. Фишер на протяжении шестидесяти лет писала непре-взойденные по остроумию, элегантности и красноречию кулинарные книги. Благодаря ее таланту кулинария в Америке присоединилась к общему хороводу муз: Фишер сумела убедить страну в том, что гастрономия входит в сферу изящных искусств.

Кулинарную прозу - "элегантный призрак съеденного обеда" - не следует путать с обычными поваренными книгами. Хотя тут есть и рецепты, читают такие тексты для другого. Каждому блюду сопутствует свое настроение, каждый рецепт окрашен личным отношением, каждый обед описан в своем эмоциональном регистре. Такое сибаритство требует оправдания. Автору часто приходится защищаться от тех, кто считает, что он тратит литературный дар на пустяки и безделки. Та же Фишер стойко отстаивала от критиков свою тему. Она считала себя философом кухни, для которого еда служит универсальным источником метафор. "Как известно, - писала она, - миром правят любовь и голод, и соединяются они за обеденным столом". Гастрономическое искусство, как и театральное, мимолетно: оно оставляет следы лишь в нашей памяти. Вот эти воспоминания о волнующих и радостных событиях, пережитых за столом, и составляют сюжеты кулинарной прозы. Не зря так прекрасны описания еды в классической литературе, в том числе и русской. Из Гоголя или Толстого можно было бы извлечь том блестящей кулинарной эссеистики. И это была бы книга, наполненная высокой поззией, книга, воспевающая красоту русского быта. Частично эту задачу выполнил Похлебкин в книге "Кушать подано!", о которой еще пойдет речь.

Кулинарная художественная литература способна объединить низ с верхом, тело с духом, желудок с сердцем, низменные потребности с духовными порывами, прозу жизни с ее поэзией. Именно такой литературой и занимается Вильям Васильевич Похлебкин.

Кулинарная проза знает такое же разнообразие жанров, как и обыкновенная. Поскольку меня всегда интересовала эта область, я собрал неплохую гастрономическую библиотеку. К сожалению, в новейших кулинарных текстах, которых сейчас в России выходит немало, чаще всего царит безвкусная распущенность, "стёб". Еда, конечно, по своей природе оптимистична, а значит, связана с юмором. Как, например, чудесно говорит чеховский персонаж: "Ученые с сотворения мира думают и ничего умнее соленого огурца не придумали". Однако поскольку у новых авторов, как у Чехова или Гоголя, не выходит, то юмор им заменяет "юморок".

Впрочем, это - реплика в сторону. К Похлебкину все это отношения не имеет. Он пишет сухой, трезвой, лаконичной, предельно точной, терминологически однозначной прозой, отличающей книги тех старых натуралистов, стилем которых восхищался Мандельштам. Похлебкин - не поэт, а ученый, крупный историк, отнюдь не только кулинарный, и пишет он настоящей научной прозой, чья поэзия бесстрастной точности выигрывает от своего экстравагантного предмета.

Области научных интересов Похлебкина - гастрономическая история, семиотика кухни, кулинарная антропология. С вопросом о том, чему посвящены все эти не совсем привычные гуманитарные дисциплины, лучше всего обратиться к Клоду Леви-Строссу. Знаменитый французский структуралист-антрополог, помимо прочего, был и автором прославленных книг "Сырое и вареное" и "Происхождение застольных манер". В последней он пишет: "В каждом обществе приготовление пищи служит языком, на котором общество бессознательно раскрывает свою структуру. Пища, которую съедает человек, становится им самим. Мы - то, что мы едим, поэтому набор продуктов питания и способы их обработки тесно связаны с представлением личности о себе и своем месте во вселенной и обществе. Кулинария - инструмент, позволяющий изучать как космологические, так и социологические оппозиции". Так, в оппозиции "вареное/жареное" - как показывает Леви-Стросс на примере южноамериканских индейцев - вареное мясо ассоциируется с женщинами, с домом, с оседлостью, с культурой. Жареное мясо - это более "дикая", природная, "охотничья", мужская еда. Соответственно, жарение - это "экзо-кулинария", предназначенная для посторонних, для гостей.

Перенесем эти общие принципы на нашу культуру. Методы кулинарной антропологии объяснят нам, почему в Америке именно мужчины жарят на гриле стейки и гамбургеры. Что касается русской кухни, то традиционно мясо в ней варят в супе или запекают в печи. Популярное и повсеместное исключение - шашлыки из баранины, а иногда даже из свинины или курицы, поджаренные на открытом огне. Но шашлык - блюдо заведомо экзотическое, пришедшее из пастушеского, а не земледельческого быта. В русском восприятии это еда "естественная", пикниковая, праздничная, вирильная (обычно ее готовят мужчины) и по-карнавальному "беззаконная", вольная (мясо, например, едят руками). Шашлык - вид кулинарного эскапизма, связанный с бегством из "культуры" в "природу". Вспомним опять Мандельштама:








Человек бывает старым,
А барашек молодым,
И под месяцем поджарым
С розоватым винным паром
Полетит шашлычный дым.


Если от стихов вернуться к научной прозе, то следует сказать, что система современных кулинарных дисциплин помогает лучше понять язык, на котором говорит всякое общество, позволяет вскрыть специфику национальной ментальности. Одна из центральных тем Похлебкина - психосоциология русской кухни. О том, насколько трудна эта задача, говорил другой французский ученый - Ролан Барт. Много писавший о знаковой природе кулинарии, он предупреждал исследователей этого предмета: "Национальная кухня остается "невидимой" для тех, кому она своя. Собственные вкусовые привычки кажутся слишком самоочевидными, естественными, не требующими объяснений".

Заслуга Похлебкина в том, что он не только сделал видимой русскую кухню для толком и не знавшего ее поколения, но и очистил ее от семи десятилетий кулинарного варварства. Объясняя принципы отечественной гастрономии и восстанавливая давно забытые рецепты, Похлебкин охраняет национальное достояние. В сущности, это - кулинарная экология. Каждое выуженное из Леты блюдо - этот иероглиф отечественной культуры - не менее ценно, чем отстроенная церковь или спасенная икона. Так, Похлебкин реконструировал редчайшее древнерусское кушанье - кундюмы: "кундюмы, или кундюбки - старинное русское блюдо XVI века, представляющее собой своего рода пельмени с грибной начинкой... но в отличие от пельменей кундюмы не отваривают, а вначале пекут, затем томят в духовке".

За всеми историческими разысканиями Похлебкина следить не менее увлекательно, чем за перипетиями детективного романа. Чего стоит, скажем, его недавно напечатанное описание специфических пасхальных "принадлежностей". Среди них меня особенно поразила "четверговая соль": "Приготавливается только в России и только раз в году, к Пасхе. Для этого крупную каменную соль толкут в ступке (брать йодированную мелкую соль нельзя!), смешивают с густой квасной гущей, растворяя тем самым соль, и затем выпаривают эту смесь на сковородке на медленном огне. По остывании смеси отвеивают ссохшуюся квасную гущу от соли. Соль должна иметь слегка кофейный (бежевый) цвет и особый приятный вкус. Только с четверговой солью едят пасхальные яйца".

Когда я написал Вильяму Васильевичу о поразившем мое воображение рецепте, он с некоторой обидой ответил, что я замечаю в его сочинениях одних "муравьев". Впрочем, тут же добавил, что "муравей" этот "исчезнувший, реликтовый". За сим следовал чудный исторический анекдот: "В 1843 году русское посольство в Париже поручило ведущему тогда повару Франции г-ну Plumre приготовить пасхальный стол, в том числе и четверговую соль. Француз не смог, хоть бился двое суток. Он просто не знал, что и как делать. Русские дипломаты тоже не смогли ему объяснить. Они ее ели, а как сделать не знали. Дали депешу в Баден-Баден, где были русские, и случайно нашелся человек, который сообщил рецепт".

Это - всего лишь несколько примеров, взятых почти наугад из мириада фактов, рассыпанных по книгам Похлебкина. Фантастическая эрудиция, академическая добросовестность и широта не только гуманитарного кругозора превращают каждую из них в увлекательную и строго научную монографию. Причем написаны они в русле лучшей сегодня французской исторической школы, связанной с журналом "Анналы", которая постулирует примат частных вопросов над общими исследованиями. Если благодаря коллективным усилиям французов вышла эпохальная "История частной жизни", то Похлебкин пишет ту же частную историю российской жизни, начиная с самого приватного занятия - обеда.

Еще одна специфически похлебкинская тема - "Кулинарные мотивы в русской литературе". По-моему, равнодушным она не может оставить никого: без обыкновенной пищи жить нельзя, а без духовной - не хочется. Целиком этому сюжету посвящена одна из лучших книг Похлебкина "Кушать подано!". Ее содержание раскрывает подзаголовок "Репертуар кушаний и напитков в русской классической драматургии с конца XVIII до начала XX века". В этом сочинении автор вычленяет "кулинарные инкрустации" из хрестоматийных текстов, чтобы восстановить, описать и прокомментировать "кулинарный антураж", сопровождавший российскую Мельпомену от Фонвизина до Чехова. При таком анализе гастрономическая деталь служит метафорой душевного состояния героя или сюжетной коллизии пьесы. В совокупности они создают общий кулинарный пейзаж того или иного автора той или иной эпохи. Действующие лица пьесы "Женитьба", начиная с главного героя по фамилии Яичница, - "субъективированные закуски или напитки, принадлежность закусочного стола". Таким образом, Гоголь формирует пародию на закусочный стол, который мог бы присутствовать на несбыточной свадьбе. Это: "Яичница, селедка, черный хлеб, шампанское, мадера". Такое меню, объясняет автор, насмешка Гоголя над опошлением святого на Руси понятия еды. Похлебкин вставляет свою гастрономическую роспись в социально-культурный контекст, что неожиданно придает его, как всегда, сдержанному сочинению отчетливый гражданский пафос. Не отходя далеко от кухни, он сумел тут высказаться и по острым проблемам современной политики. При этом Похлебкин стилизовал свой авторский образ под основательного, тяжеловесного, консервативного наблюдателя нравов, напоминающего фонвизинского Стародума. В этой, как и в других книгах, Похлебкин достойно защищает свои глубоко патриотические убеждения, отнюдь не ограничивающиеся отечественной кухней. Напротив, он специально оговаривает: "Совершенно недостаточно любить ботвинью, поросенка с кашей и подовые пироги со щами, чтобы считаться русским патриотом".

Недавно я решил воспользоваться знаниями Вильяма Васильевича, чтобы соединить русскую литературу с русской кухней на нью-йоркской почве. В Манхеттене есть ресторан-клуб "Самовар", которым управляет наш товарищ Роман Каплан. Вот я и предложил ему подавать русские литературные обеды. За меню было естественно обратиться к Похлебкину. Вскоре пришел обстоятельный и точный ответ: "Имеются по крайней мере 20-25 исторических русских деятелей (государственных, культурных, военных), которым посвящены (и носят их имена) по меньшей мере 45-50 блюд. Что же касается Гоголя и Пушкина, то я сконструировал их обеды, на основе изучения их пристрастий. Это, так сказать, теоретически-научно-обоснованные писательские меню, а не реальные. Они могут считаться типичными или характерными для их вкусов". Мне кажется уместным закончить этот опус двумя классическими - во всех отношениях - меню, которые реконструировал Вильям Васильевич.

Итак, пушкинский обед, как уточняет Похлебкин, русский - в отличие от французского, ресторанного - домашний обед, который он мог съесть в собственной усадьбе или в гостях у Вяземского:








Закуски



Осетрина (отварная, или заливная, или горячего или холодного копчения).
Телятина холодная с огурцом соленым
Водка: Московская, лимонная, тминная
Хлеб: черный ржаной, белый кислый (домашний)



Первое



Зимой - щи суточные с кислой капустой
Летом - щи свежие ленивые
(Обе разновидности на костном бульоне с сухими белыми грибами)
Кулебяка мясная



Второе



Гусь с капустой тушеный
Пожарские котлеты (куриные)
Грибы жареные в сметане
Вино:
Красное кахетинское или бордо



Третье



Чай с ромом
Варенье (клубничное, земляничное, малиновое)

А вот обед, который заказал бы себе Гоголь:



Закуски



Грибы маринованные
Семга малосольная. Картофель в мундире
Хлеб: ржано-пшеничный
Водка: Московская особая
Горилка с перцем



Первое



Щи свежие (ленивые) со сметаной
Приклад: пироги мясные подовые



Второе



Лабардан (треска отварная с яйцом крутым рубленым, картофелем отварным
и соленым огурцом)



Третье



Арбуз
Чернослив со сливками
Чай с вишневым вареньем"

Журнал "Звезда" 2000 г. № 1

Экфрасис св.Софии (заметки поэта-переводчика)

Оригинал взят у renardetraisin в Экфрасис св.Софии (заметки поэта-переводчика)
Оригинал взят у paleshin в Экфрасис св.Софии (заметки поэта-переводчика)

Перед тем, как перейти непосредственно к предмету этого сообщения, хочу рассказать небольшую предысторию.

Вот уже, пожалуй, четвертый год как я занимаюсь переводом Экфрасиса св.Софии византийского поэта Павла Силенциария, точнее - художественным переводом.
Этот перевод - моя совместная работа с А.В.Захаровой, замечательным специалистом по искусству Византии, которая сделала подстрочный перевод поэмы с греческого языка.

Когда я учился на 2 курсе Университета, на одной из лекций Анна Владимировна прочитала отрывок из своего подстрочного перевода, и, узнав, что ранее это произведение не переводилось на русский язык, я предложил ей сделать стихотворный перевод.
Сейчас (в 2012 г.) наш долгий труд близится к завершению (в данный момент мы занимаемся окончательной редактурой текста), и, надеюсь, со временем поэма будет опубликована.

Здесь же я хочу поделиться некоторыми мыслями, которые возникли у меня по ходу работы.



Collapse )

Как говорил Пушкин

Оригинал взят у royal_farr в Как говорил Пушкин
Оригинал взят у vlad_dolohov в Как говорил Пушкин
Услышать, увы, нельзя, но представить можно.
Сто-двести лет назад в русском языке было аристократическое произношение, в лингвистике оно называется «старшая московская норма». Можно послушать аудиозаписи графа Льва Толстого – вот там как раз она. Основные отличия от младшей московской нормы (речь образованных москвичей последних 50 лет) – в примерах. Все сильно упрощаю, конечно.

Collapse )

Есенин как русский поэтический и идейный феномен

Оригинал взят у holmogor в Есенин как русский поэтический и идейный феномен
У меня сегодня просто какой-то день филолога. Вышла статья о необходимости преподавания Древнерусской литературы и языка", статья к юбилею "Всей королевской рати" Уоррена, закончил эссе о Достоевском. И вот еще размещен текст о Есенине.



Наверное никогда бы никто не подумал, что Есенин у меня любимый поэт. Однако я вспоминаю, как году в 93-м мы с покойницей Леной Лебедевой ходили вокруг ГЗ МГУ, она размахивала длинным черным зонтиком, я - тяжелым дипломатом, и наперебой читали монолог Хлопуши.

Но озлобленное сердце никогда не заблудится....
Эту голову с плеч сшибить нелегко...

К Есенину с детства у меня было много теплоты и в то же время восторга перед энергетикой.

И вот Леша Зверев дал мне отличный повод всё это сформулировать.

http://portal-kultura.ru/articles/dostoyanie/140267-dayte-rodinu-moyu/

Есенин оказался на долгие десятилетия главным поэтом простонародья, единственным официально разрешенным советской властью стихотворцем с русской этнической темой.

Его популярность определялась, конечно же, прежде всего нащупанной им трагедией перелома между селом и городом. Он пережил и выразил главный переворот в жизни тех поколений, которые политикой коллективизации и индустриализации были выброшены в «каменные джунгли». Щемящая боль ностальгии по старому бытию на природе и в избе, духота нового городского и барачного существования — все это отзывалось в десятках миллионов сердец рабочих и инженеров, учителей и офицеров, милиционеров и блатарей. Невольным «блатным» поэтом Есенин, кстати, стал не столько из-за своего хулиганства, сколько из-за того, что отразил разрыв с почвой, столь характерный для уголовной среды.

И вот эта тоска о счастливом прошлом четко обобщается Есениным словом «Русь». Русь — его утопия, его Китеж, его Небесный град, после которого не надо ничего другого. Мир есенинских переживаний выражается понятием «русское».

Неприглядная дорога,
Да любимая навек,
По которой ездил много
Всякий русский человек.

Эх вы, сани! Что за сани!
Звоны мерзлые осин.
У меня отец крестьянин,
Ну а я крестьянский сын. <...>

Как же мне не прослезиться,
Если с венкой в стынь и звень
Будет рядом веселиться
Юность русских деревень.

Есенин стал той точкой сопротивления русской самости, русской мечты в душе простого человека, не отягощенного теориями и идеологиями, зато любящего мед родной поэзии и сладость традиционного романса. Ведь помимо прочего он хорошо пелся. Его Русь прорастала в советском обществе, как трава, как непрошеная березка, как хитроглазая земляника, заглушая старательно высаживаемые квадратно-гнездовым методом сорняки интернационализма, космополитизма, русофобии и западопоклонства.

Могли верещать о братстве с далекой Анголой вожди, трепать победу над религиозными предрассудками лекторы, испускать яды эзопова языка интеллигенты. Но звучало есенинское: «Русь» — и душа переставала слушать радио. В ней начинала вибрировать одна лишь мысль: «дайте родину мою». Дайте хоть перед смертью. Положите «меня в русской рубашке под иконами умирать».

Комочком горячего пепла жила есенинская Русь в сердце, покуда не довелось ей обернуться снова птицей феникс...

Уподобихся неясыти пустынной

Оригинал взят у ortheos в Уподобихся неясыти пустынной
В Септуагинте всем известные слова из 101 псалма, читаемые на великом повечерии , звучат так:
ὡμοιώθην πελεκᾶνι ἐρημικῷ ἐγενήθην ὡσεὶ νυκτικόραξ ἐν οἰκοπέδῳ

В славянском переводе
Уподобихся неясыти пустынней бых яко нощный вран на нырищи.

Мы видим в греческом тексте слово пеликан. Неясыть, как поясняет википедия, это птица, которую нельзя есть (пеликан входит в число нечистых птиц , перечисляемых в книге Левит и Второзаконии).

Но тут есть очень интересная параллель , связанная с вторым значением греческих слов, употребляемых в тексте LXX.
Начнем со слова ἐρημικῷ, которое переводится как "пустыни" - в смысле безлюдного места, а не бескрайних сухих песков (отсюда английское hermit -отшельник, человек живущий в пустыни)

А вот второе значение его: ἐρήμη – это заочный суд, состоявшийся в отсутствие обвиняемого. И заочный приговор, вынесенный без допроса обвиняемого.
Какое отношение имеет заочный суд к пеликану?
Собственно, само слово "пелекан" это "стучащий по дереву". πελεκαω - обтесывать дерево, и второе значение его - приговоренный к казни. πελεκισμος- это обезглавливание.
Таким образом , ὡμοιώθην πελεκᾶνι ἐρημικῷ по второму смыслу буквально означает "Я уподобился заочно приговоренному к смертной казни" (причем смертная казнь связана с обтесанным деревом).

Но вторая часть стиха столь же , если не еще более удивительная.
"Бых" в славянском языке в греческом - ἐγενήθην , что буквально означает "родился".
Затем у нас идет вторая птица - νυκτικόραξ, что буквально означает "ночноворон" (что и передано точно славянским текстом).
Но это слово можно совершенно без всяких натяжек прочитать как νυκτι-κόρα-ξ.
νυκτι - ночь.
κόρα - Дева.
ἐγενήθην ὡσεὶ νυκτικόραξ - "Я родился как ночью от Девы."

И венчает все это слово οἰκοπέδον.
οἴκος- дом.
πεδον- почва, земля.
οἰκοπέδον - дом из земли. Пещера.

Второе прочтение этого стиха-ребуса:
"Я уподобился осужденному заочно на смерть, Я родился ночью от Девы в пещере."

Свидетельство как богодухновенности греческого текста LXX, так и того, что сам греческий язык был создан Христом и для христиан.

Наследие. Соседи. Петербург Достоевского и дворы колодцы...

Оригинал взят у m_a_d_m_a_x в Наследие. Соседи. Петербург Достоевского и дворы колодцы...
Оригинал взят у vezenin в Без темы
Вот он - Петербург Достоевского. Дворы-колодцы в одном из самых запущенных районов города. Каждый дом можно исследовать бесконечно. Фактурные стены, кракелюр, заброшенные лестницы. Скоро будет готова полноценная экскурсия по заброшенным дворам-колодцам, атмосфера которых непередаваемо оглушает праздного человека и введет в восторг любого искателя аутентичного города под названием Петербург.



Collapse )

Три поросенка.

Оригинал взят у ortheos в Три поросенка.
Внезапно понял, о чем сказко о трех поросятах.




Основáнiя бо инáго никтóже мóжетъ положи́ти пáче лежáщаго, éже éсть Иисýсъ Христóсъ.
А́ще ли ктó назидáетъ на основáнiи сéмъ злáто, сребрó, кáменiе честнóе, дровá, сѣ́но, трóстiе,
когóждо дѣ́ло явлéно бýдетъ: дéнь бо яви́тъ, занé огнéмъ от­крывáет­ся: и когóждо дѣ́ло, яковóже éсть, óгнь искýситъ.
[И] егóже áще дѣ́ло пребýдетъ, éже наздá, мздý прiи́метъ:
[а] егóже дѣ́ло сгори́тъ, отщети́т­ся: сáмъ же спасéт­ся, тáкожде я́коже огнéмъ. (1 Кор. 3,12)

Ты мне больше не звони, ты не трать напрасно двушки...

Оригинал взят у tanya_mass в Свежие стихи /любовно- страдальческие/ от Насти Дмитрук
Оригинал взят у napoleon_6 в Никогда нам не быть супругами, не тереться телами упругими


Тут все озаботились судьбой Кружевных Трусиков и совсем забыли еще об одном колоритном персонаже. Я имею ввиду Анастасию Дмитрук, жених которой сбежал от мобилизации в Кровавый Мордор к алтайским конным водолазам. Настя пыталась опровергнуть эти грязные происки и клевету ФСБ, но шило в мешке не утаишь. Запись от 26 марта в Мордокниге Насти

Мне его уже не целовать

Мне его уже не целовать -
он сказал, что больше не приедет,
и просил не звонить, не писать –
ему нечего мне ответить.
Никогда мне его не обнять,
никогда не коснуться кожи…
Я его не хочу терять,
а помочь мне никто не может.
Мне с собаками ночью выть,
мне скулить - только он не слышит.
Он желал мне счастливо жить -
без него, мне хотя бы выжить.







Кто такие карпатороссы и что такое Подкарпатская Русь

Оригинал взят у kirillfrolov в Кто такие карпатороссы и что такое Подкарпатская Русь

Что такое Подкарпатская Русь и кто такие подкарпатские русины, карпатороссы.

Кирилл Фролов

5 марта - 200 лет со дня рождения о. Иоанна Раковского, выдающегося карпаторусского просветителя

Иван Раковский более других угро-русских писателей и народных деятелей потрудился над распростанением в Угорской Руси общерусского литературного языка. По этому вопросу он высказался следующим образом: "Наша Угорская Русь никогда ни на минуту не колебалась заявить свое сочувствие к литературному соединению с прочей Русью. У нас: никогда и вопроса не было по части образования какого-нибудь отдельного литературного языка" (газета "Свет". Ужгород, 1868).

Другая великая заслуга Раковского - это возрождение Православия. Сам он, будучи священником-униатом, не решился открыто порвать с Ватиканом, однако воспитал свой приход в преданности восточному христианству и русскому национальному самосознанию. После его смерти жители села Иза, где служил Раковский, в открытую перешли в православие, вслед за чем, собственно, и начался крестный путь Подкарпатской Руси. Против крестьян Изы было возбуждено два политических процесса (так называемые Мармош-Сигетские процессы). А впереди подкарпатских патриотов России ждали бессудные убийства, тюрьмы, ссылки и концлагеря - такие, как Талергоф и Терезин.

Люди, зомбированные укронацистской пропагандой, будут говорить» этого не может быть, какие еще русины, карпатороссы за Карпатами? Может, еще как может. О том, что такое Подкарпатская Русь и кто такие русины или карпатороссы и каковы «сакральные смыслы Подкарпатской Руси», подробно описано здесь: http://www.edrus.org/content/view/227/47/


"Левиафан" и вероломство образов

Оригинал взят у mike67 в "Левиафан" и вероломство образов

Написал в "Русский журнал" про "Левиафана".
http://www.russ.ru/Mirovaya-povestka/Leviafan-i-verolomstvo-obrazov

Коррупция, беззаконие, союз РПЦ с сильными мира сего – все это в фильме, конечно, есть. Но «Левиафан» гораздо сложнее. Он вовсе не о путинской России.Забыл дописать, что дом там – символ цивилизации, потому Звягинцев так хотел снять его снос не снаружи, а обязательно изнутри, и боялся, что не получится.

Весь мат редакторы убрали, полтекста считай... И картинки там почему-то не встали, про которые там пишу. А они важны.
Приведу их здесь:Collapse )